Навруз — мусульманский Новый год.

Обычай отмечать Новый год 21 марта зародился ещё в Древнем Шумере как культовый праздник, посвященный Мардуку, богу солнца, земледелия и урожая. Веселья продолжались двенадцать дней. Двенадцать было сакральным числом у шумерцев: ровно столько созвездий проходит Солнце, совершая свой видимый путь в течение года (пояс зодиака).

Вавилоняне, покорившие Шумер и другие города-государства Двуречья, переняли их культуру и верования. Новогодние праздники были днями безудержного разгула, или необузданной свободы, как поведали о том глиняные таблички из библиотеки царя Ашшурбанипала (седьмой век до нашей эры). Буйное веселье, обжорство, пьянство, прелюбодеяние, шутовские игры, представления ряженых, — царили на улицах Вавилона.

Народы Востока праздновали Навруз еще во времена глубокой древности. Согласно древнегреческому географу Страбону (1 в. до н.э. – 1 в. н.э.), жители Персии собирались на Весеннее равноденствие в храмах огня. Праздник продолжался 12 дней и завершался выходом в поле.

Упавшие на участников церемонии солнечные лучи рассматривались как знак счастья и благополучия в течение предстоящего года. У народов, отмечающих Навруз, пожилые люди после утреннего намаза посещают кладбище, приводят в порядок могилы и территорию вокруг них, читают поминальные молитвы, в которых просят Бога и души усопших о хорошем урожае и умножении скота. На Навруз принято посещать больных и одиноких.

Накануне праздника женщины варят яйца, готовят белую халву и другие праздничные блюда. Дети ходят по домам и поют песни о Наврузе. Наступлению Нового года предшествуют символические обряды очищения. В «среду радости» (последнюю среду перед Наврузом) на улицах городов и сел зажигают костры, и люди должны семь раз перепрыгнуть через один костер или по одному разу через семь костров.

Новый поворот в непредсказуемой истории.

Ведь ныне ремесло историка в этой стране — дело огромной государственной важности, а историк выступает не как независимый исследователь, а как обязанный отвечать всем стандартам лояльности государственный служащий. Позаботились у соседей и о реальных, и о возможных исторических диссидентах. Министр чрезвычайных ситуаций генерал-полковник Сергей Шойгу предложил Государственной Думе принять закон об уголовной ответственности «за отрицание победы советского народа в Великой Отечественной войне». Предложение, конечно, изначально глупое, высшее проявление солдафонского интеллекта. Во-первых, ну кто же отрицает, что в мае 1945 года именно советские войска стояли в Берлине, а не немецкие в Москве? Во-вторых, речь идет о победе не только «советского народа» (какового не было в природе, поскольку речь шла о конгломерате самых разных в этническом, расовом, культурном, лингвистическом и историческом отношении народов, согнанных железом и кровью в одну государственную кошару), но и сталинского режима, вследствие этой победы тоталитаризм в СССР значительно усилился и укрепился. Запрещая критическое исследование всех этих обстоятельств, нынешняя власть РФ после принятия закона, предложенного С. Шойгу, де-юре и де-факто объявит себя идеологической правопреемницей тоталитарного режима. Излишне говорить, что подобный закон перечеркнет любые возможности непредвзятого изучения и преподавания истории Второй мировой (и Великой Отечественной как ее части), превратив эту эпоху в чисто пропагандистский феномен в сознании общества. Какие «перлы» продиктует политическая власть российским историкам, сегодня можно только догадываться. Не зря же Уинстон Черчилль называл Россию «страной с непредсказуемой историей». Кстати, за 70 лет существования СССР историческая парадигма менялась по меньшей мере два раза. В 20—30-е годы ХХ столетия кавказцы Шамиль и шейх Мансур, казах Амангельды и другие объявлялись героями национально-освободительного движения народов против царизма, а в конце 30-х, в 40-е, 50-е и позже они же трактовались как зловредные националисты и агенты проклятого Запада или Турции. Известно, как поздняя советская историография любила Богдана Хмельницкого за его переяславский «подвиг». А вот что писали о нем в Большой советской энциклопедии, изданной в Москве в 1935 году. Открываем том 59-й, находим статью «Хмельницкий», читаем: «Хмельницкий, Богдан Зиновий Михайлович (род. в конце XVI в., умер 1657), политический деятель середины XVII в. в Польше и на Украине, имя которого связано с крупнейшей крестьянской войной на Украине, именуемой в дворянско-буржуазной историографии «хмельничиной» (см. Крестьянская война на Украине); предатель и ярый враг восставшего укр. крестьянства». И далее: «В 1651 Х. отправил послов в Москву для переговоров о союзе с Московским государством, о протекторате последнего над Украиной, признав еще раньше протекторат с Турцией. Переговоры с Москвой тянулись три года и завершились в 1654 известным Переяславским договором, который знаменовал собою союз украинских феодалов с русскими и по существу юридически оформил начало колониального господства России над Украиной».

А в статье «Хмельниччина» говорится следующее: «…Термин произведен от имени Богдана Хмельницкого, который на самом деле не был и не мог быть вождем революции и сыграл в ней роль предателя восставших казацко-селянских масс, способствуя закреплению колониального владычества России над Украиной и крепостного гнета».

Пройдет совсем немного лет — и формулировки из БСЭ станут трактоваться как самый отъявленный украинский национализм, как основание для обвинения и самого сурового приговора. Советско-российская историография сделает очередной крутой поворот. Именно перед необходимостью такового она стоит и сегодня. После распада СССР возникло немало вопросов, на которые сложно дать ответ, находясь в рамках традиционной имперской исторической схемы, которая утверждала, что единый русский народ (с его тремя ответвлениями) сформировался изначально на Днепре, в Киеве, а затем «тремя потоками» под давлением степных кочевников «перетек» на земли Центральной России и Киевская Русь превратилась в Русь Московскую. В советские времена была придумана еще и «трехспальная колыбель», в которой якобы родились три «младенца», три «братских народа», один из которых (мы знаем, какой) немедленно оказался «старшим». Эти схемы могли сработать, пока на их защите стоял царский околоточный надзиратель или советский чекист. Но после 1991 года, после краха империи и возникновения новых независимых государств претензии Москвы на великое наследие древнего Киева становятся все менее убедительными. Появилась масса публикаций, которые мало что оставляют от «единого русского народа» от Карпат до Суздаля, от «общей колыбели» и других устоявшихся имперских исторических мифов.

Ныне российским историкам не так просто объяснить российскому школьнику, почему история его народа и страны начинается за границей, в иностранном государстве. Когда Украина была частью России/СССР, то и ее историю можно было объявлять частью истории России/СССР по принципу: если Украина наша, значит все ее прошлое — это наше прошлое. Теперь, когда Украина — суверенное государство, этот принцип не работает, ибо история Украины принадлежит самой Украине. Есть еще один каверзный момент: подавляющее большинство выдающихся памятников древнерусской литературы было создано в центре Руси, в пределах современной Украины, а не на далекой периферии Киевской державы. Именно из Киева распространялось христианство, образование, наука, правовые нормы и т.д. Сегодня этот факт вызывает у российских историков некоторый комплекс неполноценности, поскольку надо признать свою историческую отстраненность от Киева и тот простой факт, что территория от Карпат до черниговских лесов, от Полесья и до Черного моря — это родина украинцев, а исторической родиной великороссов является междуречье Оки и верхней Волги. Да и неприлично великой России вести ныне свою историю от столицы иностранного государства. Поэтому российские «государевы» историки активно принялись отыскивать новый центр Древней Руси — конечно же, на территории Российской Федерации. Они его, безусловно, найдут, попутно разжаловав Киев и лишив его статуса «матери городов русских», «мама», вопреки Нестору и Карамзину, будет другая. Эта псевдоисторическая возня очень напоминает забавный случай, имевший место в 30-е годы ХХ ст. в верхушке политического руководства ВКП(б). Тогда, после конфликта «кремлевского горца» с супругой Ленина, Сталин сказал Крупской: «Товарищ Крупская! Если вы будете себя неправильно вести, ЦК назначит Ильичу другую вдову». Между прочим, в этом контексте обсуждалась кандидатура товарища Стасовой, которой Ленин оказывал некоторые знаки внимания после смерти Инессы Арманд. А вот теперь, за «плохое поведение» Украины, Древней Руси вместо Киева московский «ЦК» назначит другую «мать городов». И не спасут нас от этого «наказания» никакие протесты известных киевский академиков-москвофилов… Кандидаты на «мать» уже есть. Это Новгород и Старая Ладога. С Новгородом, правда, тоже имеют место быть деликатные обстоятельства. Дело в том, что почти все коренное население Господина Великого Новгорода было в XV—XVI веках полностью истреблено московскими князьями. Это был классический геноцид. По своему социально-политическому устройству новгородская республика не имела ничего общего с азиатско-ордынскими порядками контролируемой Сараем (столицей Орды) Московии. Тут неизбежно возникнут недоуменные вопросы, как исторические, так и этические. Очень уж экзотическое желание наследника палача объявить себя наследником жертвы во всем этом ощущается. А вот со Старой Ладогой дела обстоят лучше. Это ведь сравнительно небольшой варяжский опорный пункт в этнически финских землях, которые еще А.С. Пушкин называл «приютом убогого чухонца». Наиболее яркой иллюстрацией, доходящей подчас до гротеска, до карикатуры, подобных «исторических» маневров, диктуемых геополитической надобностью, выступает книга профессора Санкт-Петербургского университета Андрея Буровского «Отец городов русских» с симптоматическим подзаголовком — «Настоящая столица Древней Руси». Киев, как мы поняли, нынешней России на эту роль уже не подходит.

А. Буровский интересен именно как один из наиболее репрезентативных авторов, символизирующих новый крутой поворот, новое переиначивание российской истории. Работает г-н профессор в жанре псевдоисторического «фэнтэзи», а стиль очень напоминает нашего печально-популярного Олеся Бузину. Но интересен А. Буровский также своей беспредельной откровенностью, вследствие чего охотно проговаривается и выбалтывает то, что другие предпочли бы скрыть. В деле лишения древнего Киева его статуса столицы Руси Буровский сразу же берет «быка за рога».

«Специалистам прекрасно известно (назвал бы этих «специалистов», что ли… — Авт.), что Киев — вовсе не самый древний из городов Руси и даже не самый большой и славный среди них. Чернигов, Новгород, Менск, Плесков, Ладога, Тмутаракань, Переяславль, Тверь — все это города не менее древние и знаменитые». Естественно, особенно Плесков, Ладога и Тмутаракань… И тут же А. Буровский честно объясняет, почему возникла настоятельная политическая необходимость «разжаловать» древний Киев: «А тут и еще одна проблема… Еще в XIX — начале ХХ века возникла политическая идея «самостийной Украины». Во время гражданской войны 1918—1922 годов ее даже пытались воплотить в жизнь… Как именно — неплохо описал Михаил Булгаков в «Белой гвардии». Судя по всему, это единственный для г-на Буровского и множества его российских коллег «исторический» источник, которым исчерпываются их познания в истории УНР, ЗУНР, Центральной Рады, Директории и т.д.

А вот следующий тезис: «В конце ХХ века идея воплотилась в историческую реальность. С декабря 1991 года, после соглашения глав Украины, Белоруссии, Казахстана и Российской Федерации в Беловежской пуще, на свете существует Республика Украина». Надо сразу же предупредить читателя, что фактографическое невежество есть фирменный стиль г-на Буровского. А ведь 1991 г. — это не какие-то «мохнатые времена», дело ведь было совсем недавно, есть масса свидетельств и живых свидетелей. Не было в Беловежской пуще лидера Казахстана Нурсултана Назарбаева, Казахстан и республики Средней Азии присоединились к «похоронам» СССР позже. И еще — ни в каких официальных документах нашей страны не встречается словосочетание «Республика Украина». Впрочем, это еще самые невинные «ляпсусы». А. Буровский рассказывает нам об истории Украины следующее: «Древняя Русь была государством всех восточных славян, общим предком для всех славянских народов (снова «трехспальная колыбель». — Авт.). Но Киев находится на территории Украины и является ее столицей. Значительная часть истории Древней Руси протекала на территории этого государства. Уже в XIX веке, в работах первых теоретиков украинского национализма — Антоновича, Житецкого, Драгоманова, Чубинского, Костяковского (так у А. Буровского. — Авт.), Чекаленко и других обосновывалась идея: Древняя Русь — эта и есть Украина». А мы по наивности думали, что первыми теоретиками украинского национализма были Микола Михновский и Дмитро Донцов… Даже автономиста и федералиста Драгоманова Буровский записал в «украинские националисты». Странно, что так возмущает Буровского в том, что история Древней Руси в рамках территории современной Украины является естественной частью украинской истории? Ни у кого ведь нет сомнений, что история Лондона XII века — это часть истории Англии. Почему же Киев XII века не должен иметь никакого отношения к Украине? В то же время Буровского абсолютно не возмущают издания вроде книги Л.А. Кацвы и А.А. Юрганова «История России VIII—XV вв.» (Москва: МИРОС, 1995). Оказывается, Россия была уже в VIII веке, а Украины не наблюдалось даже в XII… Хотелось бы мне посмотреть, что представляла собой «Россия» VIII века от Рождества Христова, особенно на территории нынешних Московской, Ивановской, Костромской и Вологодской областей… Буровский устраивает настоящую истерику: «Современная Украина пытается присвоить историю Древней Руси как собственную историю. На государственном уровне! На денежных единицах Республики Украина (! — Авт.) — гривнах, есть даже изображения древнерусских («украиньских») — (! Так у потомка польских ссыльных в Сибирь А. Буровского, все на польский манер — «Республика Украина» по образцу Республики Польши, и «украиньских», вместо «украинських». — Авт.) — князей Ярослава и Владимира…

Самые крупные купюры выходят с изображением деятелей поздних времен, уже определенно украинских: купюра в 100 гривен украшена портретом Ивана Франко (на самом деле — Тараса Шевченко, но, видимо, этих классиков А. Буровский не различает, что ярко свидетельствует о его собственной «украиноведческой» эрудиции. — Авт.), 50 гривен — Вадима Гетмана (ну где уж Буровскому отличить Михаила Грушевского от Вадима Гетмана! — Авт.), 10 гривен — Ивана Мазепы, пять гривен — Богдана Хмельницкого». И вот с подобными «познаниями» российские «специалисты» берутся высокомерно и с апломбом (в свойственной им манере) высказываться на темы украинской истории и культуры, по поводу которой им абсолютно не стыдно нести самую дикую чушь, путать имена и фамилии (в одной из своих публикаций А. Буровский называл Бандеру… Семеном, очевидно, перепутав с Симоном Петлюрой), проповедовать нелепые теории… По отношению к другим странам, очевидно, постыдились бы, а об Украине можно все… Уж очень привыкли в Москве к украинской безответности и толерантности, которыми так долго злоупотребляют. А вот еще один перл «украиноведа» из альма-матер Владимира Путина и Дмитрия Медведева: «Естественно, в работах украинских националистов Новгород не может иметь никакого отношения к «украинской» — то есть к древнерусской государственности. Желание украинских историков любой ценой «отгородиться» от новгородской прародины Древней Руси принимает просто отталкивающие формы. Классик украинской исторической науки, профессор Львовского, а потом Киевского университета, многоуважаемый пан Михаил Сергеевич Грушевский ухитряется написать историю Древнерусского государства, ни разу (!!!) не упомянув Новгорода. Ни разу». Тут г-н Буровский опустился до мелкого жульничества, сделав далеко идущие выводы на основании написанной Грушевским книги для чтения по истории, рассчитанной на детей младшего и среднего возраста. Видимо, только этой популярной книжкой знакомство Буровского с научным наследием М.С. Грушевского и исчерпывается. Если бы российский «знаток», этот всезнающий дилетант потрудился бы взять и пролистать I том «Истории Украины-Руси», то нашел бы десятки упоминаний о Новгороде и даже целые параграфы, специально Новгороду посвященные. Но когда речь идет об Украине и украинских ученых, российские оппоненты никакой научной и бытовой этики могут не придерживаться. Так, например, об ученом с мировым именем только потому, что он украинец, можно писать в таком стиле: «Писал М.С. Грушевский давно, в конце XIX — начале ХХ века. Тогда «самостийность» Украины была лишь голубой мечтой самых упертых украинских националистов. Сейчас эта мечта превратилась в политическую реальность, и писания в духе приведенных перестали быть безобидным бредом выжившего из ума академика». Под «писаниями в духе приведенных» Буровский имеет в виду утверждения М.С. Грушевского о том, что понятие «Русь» первоначально охватывало небольшую территорию вокруг Киева. То же самое утверждал известный российский историк XIX ст. Сергей Соловьев: «В XI столетии Русью называли только Киев с околицами». Но тезисы С. Соловьева не вызывают у Буровского приступа ярости, а на украинского академика он набрасывается с хамством и оскорблениями, что, к сожалению, очень типично для отношения к Украине и украинцам нынешнего российского образованного (как раньше было принято говорить) общества…

А далее Буровский выбалтывает, зачем понадобилось лишать Киев статуса столицы Древней Руси: «До отделения Украины от СССР на бредни националистов можно было и не обращать внимания. ПОСЛЕ того, как единое государство распалось, получилось так — матерь городов русских вдруг оказалась за границей, а история Древнерусского государства начала «прихватизироваться» страной одного из восточнославянских народов. Можно спорить о том, кто такие современные русские — какой-то новый народ, начавший складываться после 1991 года, или прямые наследники русских, создавших Российскую империю. Обе версии имеют своих сторонников и свои достаточно веские аргументы. Во всяком случае, сейчас этот народ ищет свою национальную идею — идею, адекватную его нынешнему государству, его территории, его судьбе.

До 1991 года вопрос о роли других столиц Древней Руси, Новгорода и Ладоги, не стоял так актуально. Сегодня это вопрос, исключительно важный для современной России».

Настолько важный (пусть призадумаются те, кто считает, что история и культура, гуманитарная сфера — это такие себе пустячки для национально-озабоченных интеллигентов), что в июле 2003 года президент Российской Федерации В. Путин собственной персоной посетил раскопки в Старой Ладоге и принял участие в праздновании 1100-летия этого населенного пункта, претендента на роль новой, вместо Киева, «матери городов», теперь уже российских… Плохо это или хорошо для Украины? Думаю, что хорошо. Россияне наконец-то перестанут жить чужой историей и вернутся к собственным истокам. А ведь еще в 20-е годы прошлого столетия, видимо, неизвестные феноменально невежественному Буровскому русские историки Пресняков, Любавский, не говоря уже о знаменитом академике Покровском, писали о том, что россияне, выводя свою историю из Киева, запустили, забыли начала собственной государственности, теряющиеся во Владимиро-Суздальской земле. Кстати, эта проблема является одной из наиболее болезненных в российской историографии. Если отвлечься от древнего Киева и нескончаемых «мантр» о «славянах», если вернуться на действительно родную для россиян историческую почву, то придется говорить об их подлинном этногенезе, связанном всеми артериями и капиллярами с коренным финно-угорским населением центра России. Сергей Есенин, уроженец Мещерского края (финский народ мещера) на Рязанщине, описал этот этногенез одной, но гениальной фразой: «Затерялась Русь в мордве и чуди». Затерялась, растворилась… А в знаменитом есенинском «Письме к матери» есть слова: «…ты одна выходишь на дорогу в старомодном, ветхом шушуне». «Шушун» — это верхняя одежда финноязычного народа эрзя. Но россияне почему-то очень стыдятся своих финских предков, как сделавший в городе карьеру сын стыдится своей деревенской матери. А чего тут стыдиться? Ни одна славянская страна по уровню благополучия и цивилизованности не может сравниться с нынешней Финляндией. А есть еще вполне европейская Венгрия и не менее европейская Эстония. Это финно-угорские народы, которые когда-то заселяли всю европейскую Россию аж до Урала и Зауралья. Древнерусские летописи сохранили их имена: чудь, меря, водь, весь, мещера, мурома, эрзя, мокша, мари, ижора и т.д. Сохранились тысячи финских названий рек, озер и местностей: Москва, Сылва, Протва, даже Ока — это искаженное финское Йокки, что означает просто река, любая река. Кстати, сам А. Буровский приводит интересный факт: «Есть, впрочем, и еще одна концепция — ученый из Плеса Николай Михайлович Травкин пришел к невероятному (это почему же? — Авт.) выводу — по его мнению, в Великороссии сменилось не население, а культура.

— Вот слой финского поселения XIV века… Вот его сменяет слой Руси XV века… Но нет ведь никаких следов переселения славян!

— Так получается, Русь — это ословяненные финны?!

— А что я могу поделать? Вот один слой, вот другой… Научная общественность, дорогие коллеги тут же заявили, что Травкин попросту «офинел» и что его теорию нельзя принимать всерьез. Пытались даже делать «оргвыводы» — например, прижимать с деньгами на раскопки». Ну, то что деньги не стали давать на «подрывные» раскопки, это ничего, главное, что не посадили «за отрицание славянского происхождения русского народа».

Разумеется, сами по себе «фэнтэзи» Буровского, изобилующие нелепостями, грубыми искажениями фактов, выдумками и банальным бытовым хамством, малоинтересны. Но они чрезвычайно любопытны как зеркало нынешней российской политической историографии. В этом смысле А. Буровского можно сравнить с В. Жириновским: последний выбалтывает многие заветные политические мечты обитателей Кремля, а первый проговаривается на предмет того, какой истории они жаждут. Действительно, распад тоталитарной империи вызвал замешательство в среде профессиональных исторических мифотворцев, от которого они не могут оправиться до сих пор. Положительным является уже то, что даже в их среде очень медленно, робко, неуверенно начинает восприниматься идея о том, что история Украины и история России — это две разные, отдельные истории двух разных народов. Хотя и ныне даже от формально образованных россиян можно услышать немало дремучих глупостей по «украинскому вопросу». Буквально только что по каналу RTVI некий московский профессор брякнул: «У нас с Украиной одна культура». То есть, из сказанного им следует, что Тарас Шевченко, Леся Украинка, Иван Франко — это российские писатели, а Александр Пушкин, Михаил Лермонтов, Иван Тургенев — соответственно, украинские. Если такое «несет» столичная профессура, то что же ожидать от обывателей?

И все-таки, как говорил один бородатый и кудлатый исследователь прибавочной стоимости: «Крот истории делает свое дело». Поворот российских геополитических начальников исторической науки от Киева к Старой Ладоге знаменует собой сдвиг совершенно тектонический. А если еще россияне глубже изучат своих реальных, хоть и «непрестижных» (по их ошибочным представлениям) предков, им вряд ли захочется и дальше выводить свою историю из таки ж украинского Киева, потому что только в действительно «своїй хаті своя правда, і сила, і воля»…

Французы, изобретатели будущего.

У народов, населявших территорию нынешней Франции — бретонцев, бургундцев, гасконцев, окситанов и других, — при всех различиях было, пожалуй, одно общее свойство. Оно в конце концов и соединило их в единую нацию — французов: твое — значит, тобой возделанное, окультуренное и обихаживаемое. Земля для них становилась собственностью тогда, когда с ней вступали в интимные отношения: она делилась своими сокровищами — ее одевали и причесывали. Такого сознания, как в России — «не отдадим ни пяди родной земли», пусть это и сплошные болота, чащи, пустыри и тяп-ляп сколоченные городки и деревеньки, — у средневековых протофранцузов не было.

Приезжаем на полуостров Геранд (La Guerande). Земля здесь ничем не радовала подобравшихся к ней в конце XIV века бретонцев: океан и болота, ветры, холодные зимы, короткое лето. Бретонцы присмотрелись и решили, что тут — самое место, чтоб добывать соль. Проложили от океана дорожки (чеки), по которым океан потек ручейками, оставляя на поверхности кристаллики соли, и соль эту вручную, грабельками, собирали. Тогда соль была на вес золота, продавали ее по всему свету. Это теперь она стоит копейки, поскольку добыча полностью механизирована, но обычная «соль поваренная» — отнюдь не того качества, как та, которую по сей день средневековым способом добывают в Геранде. Разница — «поваренную» химически очищают и отбеливают, добавляют йод и натрий, а в «живой», называемой la fleur du sel (цветок соли), все океанские минералы сохраняются в первозданном виде. Солисты (или как назвать? по-французски — paludiers) снимают граблями только самый верхний слой, и вот этот-то «цветок соли» - и только его! - используют в своей кухне именитые повара мира. Говорят, цветок соли и вкус придает блюду изысканный, но еще ведь — почти лекарство. В Бретани распространено полусоленое масло и карамельки с цветком соли — привыкли ко вкусу, мы вот тоже решились попробовать. Заказали на десерт блинчики под карамелевым соусом с этим самым цветком. Не может же быть сладкое соленым! — подумали мы и решились. Оказалось действительно сладким, и соль чувствовалась не как соль, а как пряность, оттенок. Понравилось очень даже.

Вот, стало быть, добыли бретонцы столько соли, чтобы хватило денег на осушение части болот и строительство, и построили город-крепость. Геранда — один из редких городов XV века, у которого полностью сохранилась крепостная стена. В свое время епископы двух бретонских епархий перенесли туда свои резиденции. У каждого была своя церковь внутри крепости — ссорились, паству разделили, целая буря в стакане воды, сегодня смотришь — городок-с-ноготок, жителей на один многоквартирный дом, а в средние века каждый такой город — универсум. Даже удивительно, что на Геранду никто никогда не покушался. Сохранились на полуострове и белые соляные болота, и черные торфяные — по ним передвигаются на лодках. Флаг Бретани — черно-белый, это и потому что горностай со своим черно-белым хвостом был символом бретонского герцогства, зашифровано и количество земель Верхней (черные полосы) и Нижней (белые) Бретани, ну и болота тоже — черные и белые.

Добывать цветок соли — тяжкий труд и постоянный риск. Чтобы соль кристаллизовалась, надо пятнадцать подряд солнечных дней. Начнет накрапывать дождь — все пропало. А собранная соль выдерживается три года, чтоб потерять всю свою влагу, только после этого ее продают. Город Мюнхен в Германии тоже был построен на соли, но мысль баварцев работала в другом направлении. Двое монахов (название Мюнхен однокоренное с немецким словом «монах»), вооружившись лопатами, перегородили дорогу — через эту местность пролегал соляной путь — и начали собирать с проезжих торговцев дань. На эти деньги город и построили. Французы же поступают всяко, но ценят только то, что сделали своим трудом и умением, потому именно они оказались основоположниками современной цивилизации. Кино, автомобиль, воздухоплавание, скафандр, фонограф, вакцина, консервы, дома моды, скоростные поезда — всё их изобретения. Больше, чем другим — 28 раз, — им доставалась и Нобелевская премия. А то, что изобрели не сами, как вино или соль, стараются довести до совершенства. Знаменитый постулат Гермеса Трисмегиста в «Изумрудной скрижали» — «Что снаружи, то и внутри, что вверху, то и внизу» — воплощен французами как ни одной другой нацией. Во Франции божественное проявляется в земном, духовное — в материальном, чистое бюргерство или небрежение тканью жизни воспринимается как гуманитарный сбой.

Из Геранды мы отправились на юг Страны Луары (сама Геранда тоже ныне приписана к этому региону), на остров Нуармутье (Noirmoutier). Дачное место, здесь покупают домики, чтобы проводить лето на берегу океана, некоторые живут постоянно. На островных указателях пишут не географические названия, а одно слово — «континент». До континента доберешься — там будут «детали»: названия городов и весей, а относительно острова все одно — континент. Когда-то бретонцы и галлы, постепенно осваивавшие новые земли, пришли сюда и могли бы питаться одной рыбой и морепродуктами, но хотелось — с картошечкой. И они засадили ею весь остров, так и по сей день картофельные поля неприкасаемы — их нельзя отдать подо что-то другое. Дело в том, что картофель с острова Нуармутье — самый дорогой в мире. Если обычная картошка стоит 1 евро за кило, то эта — 7 евро. Разница в том, что земля здешняя — песок, а в нем картофель созревает быстрее. В обычной земле — 120 дней, здесь — 90. А чем раньше картошку вынешь из земли, тем более она сочная, из обычной земли раньше не вынешь, из корнеплода не успевает выйти яд, на котором, как ни странно, земляное яблоко (в буквальном переводе с французского) и настаивается, пока зреет. Сверху еще водорослями укрывают, чтоб свет не проникал, иначе шкурка будет зеленой. Ну и понятно, что картошка эта — больше морская, чем земная, то есть, содержит олигоминералы. Но это еще не та самая картошка с Нуармутье, самая дорогая в мире, цена которой — от 500 евро за кило. «От» — потому что продают ее на аукционах, в Париже на вырученные деньги кормят нищих в так называемых «ресторанах сердца», бесплатных. Называется эта чудо-картошка Бонотт, плоды ее — размером с виноградину, и выкапывают ее только в течение одной недели мая. Бонотт не хранится, собрали урожай — за неделю он весь съеден.

Но передовым картофельным производством и туристическим бизнесом (летом количество людей вырастает в десять раз) остров не ограничился и принялся решать новую проблему — рыбную. В последнее время во всех морях и реках ценная рыба исчезает. Как ни пытались разводить искусственно — не хотят рыбки размножаться, хоть плачь. Прямо как белые люди. А рыбоведы Нуармутье научились выращивать тюрбо. 30 месяцев она растет в огромных аквариумах с океанской водой, потом ее продают, иногда сразу для прилавка, взрослыми, иногда для того, чтоб покупатели ее еще подрастили. Поставляют по всему миру, в Москву, в частности, но особо гордятся тем, что тюрбо у них покупают японцы. — Ну и что ж, что японцы? — спрашиваю. — Так они сырую рыбу едят, так что к качеству придирчивее всех (одно из ключевых французских слов — «качество», то есть наилучшее воплощение Замысла — одни называют его Божественным, другие не называют никак, но все равно воплощают).

Ферму «Франс тюрбо», создали, как обычно во Франции, энтузиасты. У тюрбо проблема была даже не столько в нежелании плодиться в неволе, сколько в том, что детки гибли в искусственной среде: ценные рыбы — очень нежные создания. Островитяне Нуармутье стали делать малькам прививки, с которыми те прекрасно живут. Я смотрела, как совсем крошечным рыбкам (четырехмесячным, растут тюрбо долго) делают уколы специальной машинкой, некоторых почему-то отбрасывали в сторону. — Почему? — спрашиваю. — Такой не выживет, — отвечает рыбий фельдшер — и показывает мне какой-то едва различимый для глаза дефект. Жалко, конечно, но их тут в аквариумах — видимо-невидимо, в каждом по десять тысяч. А в год разводят полтора миллиона особей!

Вот почему-то приятно мне смотреть, сколько я путешествую по Франции, как люди зарабатывают деньги своим трудом. Когда перепродают, или на бирже играют, или стоят у конвейеров — совсем не интересно, а когда своим умом и своими руками — кажется, что именно это и есть лучшая, самая правильная жизнь. Причем, всё в охотку, с любовью — вот кто ферму создал и вкалывает на ней в резиновых сапогах, он же уверен, что делает самое важное дело в жизни. От него я направилась к устричникам. Один, по кличке «Розовый кролик», кличка на его заводи прямо так и написана — угостил меня парой самых крупных устриц, которых достал из их тюрьмы — мешка-клетки, в которой устрицы живут с детства, пока их не раскладывают на льду в ресторанах и магазинах. Устрицы Нуармутье — йодистые, соленые, их можно и без соли есть. Я съела и впервые в жизни почувствовала, что больше не могу — а когда только приехала из Москвы, ощущала острую устричную недостаточность и заказывала их днем и вечером. Даже устрицы могут надоесть, и всего за неделю.

На континент мы отправились не по мосту, как ехали сюда, а по дну океана. Утром мы видели море, а во время отлива открылась асфальтированная дорога, в течение трех часов отлива по ней можно успеть добраться до материка. Мы припозднились, так что ехали с опаской, вода уже начала прибывать. Разница в уровне воды при приливе и отливе — 14 метров. Но все обошлось, и мы взяли курс на Нант, по дороге заглянув в замок к виноделу — это ведь регион белых вин Muscadet, к самому именитому из которых добавляется «титул» Sevre et Maine sur lie. Мюскадэ — название загадочного происхождения, не связанное с названием места и ни к мускату, ни к мускусу отношения не имеющее, — это классическое вино под морепродукты, а единственный сорт винограда, из которого оно делается, в переводе значит — «бургундская дыня». Севр и Мэн — два притока Луары, а мы находимся в местах, где Луара везде, только в Нанте текли шесть ее рукавов посреди города (потом четыре из них засыпали). Между Севром и Мэном и располагаются виноградники Мюскадэ. А sur lie — на осадке — потому, что на нем полгода настаивают вино, осадок — речь идет о той же самой океанической минеральной почве — его питает. Это Мюскадэ — а есть и просто, без дополнений к названию — считается самым-самым. Вот к одному из таких виноделов, Пьеру Совьону, мы и заглянули на ужин с дегустацией (сколько выпили — страшно вспоминать, Пьер настаивал, чтоб мы попробовали все его творения). Шато Клерэ-Совьон — и винодельческая марка, и замок в прямом смысле слова, где обитает молодой Пьер Совьон, сменивший на винном посту отца, но именно Пьер сделал марку знаменитой — только ленивый не написал о ней во французской прессе. Виноделие у Пьера в крови — с раннего детства помогал отцу, а теперь создает новые сорта. Его гордость — линия с названием «Высокая культура» (Haute culture). Звучит претенциозно, но по-французски культура — еще и «возделывание»: cultiver — это и обрабатывать (землю), и воспитывать, культура — одно из ключевых для французов слов. L’art de vivre, «искусство жить» — свойство национального характера. Ну даже деревья растут тут не веником, а шариком. Сами. Саша, фотограф, обращает мое внимание на другие деревья: «И квадратиком. И пирамидкой. Сами, ага». Так что «высокая культура» только по-русски звучит по-идиотски («предприятие высокой культуры»), по-французски оно возможно.

Мы смотрим виноградники, я вижу зайца, одного, другого, прыгающих среди виноградников. Говорю: «Они же погрызут листья, надо что-то делать». — Что делать? — удивляется Пьер. — Ну, отстреливать, наверное, — из родной литературы я знаю, что зайцев отстреливают. — Зачем? — Пьер изумлен. — Это же естество природы: ну съест заяц немножко и пойдет себе в лес, а у меня сорок гектаров сада (он называет это садом: что цветы, что виноград — все сад). Тут как-то были морозы сильные, а если в почве температура минус четырнадцать, лоза умирает. Вот это страшно, приходится начинать всё сначала. Сажать, ждать, пока подрастут — Пьер показывает свои молодые лозы. — Растут потихоньку. А потом мы сидим у старинного камина — дед Пьера купил полуразрушенный замок за гроши, постепенно привели в порядок, все своими силами. И сегодня кажется, что так всегда и было: уютный старинный дом, бескрайние плантации виноградников, дающих всю эту линейку белых вин, от которых мы уже едва стоим на ногах, но все же доруливаем трудные сорок минут до своей гостиницы «Жюль Верн». Гостиница тесная, но в историческом центре, а называется так потому, что Жюль Верн родился в Нанте и провел здесь детство. У него было три собственных корабля, и капитана самого большого из них звали Трантему, теперь так называется район города, по другую сторону Луары, куда ездят «отрываться» по вечерам и проводить бизнес-ланчи днем. Улочки такие, что машина не проедет (да тут и движение запрещено, добраться быстрее всего на кораблике-челноке), и они — как бы продолжение дома. На внешних стенах висят картины, под ними играют дети, общаются взрослые, едят тоже на улице, когда тепло. Как в какой-нибудь Юго-Восточной Азии. Район Трантему — весь будто один большой дом. В отличие от величественного Нанта (архитектурно напоминающего Париж), тут все по-простецки: домики крашены яркими разноцветными красками, как было принято в рыбацких поселках. А в Нанте мы завтракали в кафе La Cigale (Цикада) — так это Елисеевский гастроном! Ни сантиметра — пола, стен, потолка — без художественного узора. И Саша попросил себе кофе по-американски. Позор! Ему принесли эспрессо, пустую чашку и чайник воды: сам разбавляй, если хочешь портить кофе, который нантские торговцы когда-то привезли сюда с самого края света.

Нант с XVII века был первым морским торговым портом Франции. Возили свой текстиль в Африку в обмен на рабов, потом плыли на Гаити и меняли этих рабов на сахар и кофе. 450 тысяч рабов нантцы продали из Африки на Антильские острова. Позорные страницы истории. Когда они закончились, порт стал никому не нужен и в наши дни закрылся совсем. Корабли здесь тоже перестали строить, только рядом, по пути с острова Нуармутье, функционирует верфь, где строят самые большие теплоходы в мире, последнее детище — Мэри Квин, неподалеку и вторая всемирно известная верфь — там делают дорогие яхты. Промышленность нантская тоже свернулась, так что остался у города страшный остов промзоны, бывших верфей, и все это хоть и на острове, но посреди города. Что делать?

Во Франции городские проблемы решаются сообща: мэром и жителями. К какой бы политической партии ни принадлежал мэр, он не позволит себе что-то рушить или строить ради сиюминутной выгоды, а горожане всегда готовы придумывать всякие усовершенствования. Так произошло и здесь: два театральных деятеля, продюсер и специалист по машинерии, придумали проект, мэру он понравился, и проект уже воплощается в жизнь. Называется «Машины острова». Остров решили разделить на две части, жилую — здесь будет раздолье архитекторам, которые смогут построить фэнтезийные дома (в исторической части, понятно, ничего не тронь): поскольку «вписывать» не во что, творить можно свободно — и рекреационную. Тут будет сорокапятиметровое «дерево» — гигантская металлическая конструкция с деревянной отделкой в форме баобаба, на ветвях которого будут висячие сады, а на самом верху — «птицы»: в них можно будет летать вокруг дерева, этакий новый вид колеса обозрения. На нижних ветвях расположатся бары-рестораны, и по многочисленным висячим мостикам можно будет взбираться по «дереву». Часть его уже стоит, полазать можно и сегодня, а целиком дерево вырастет только через несколько лет.

Авторы проекта Франсуа Деларозьер и Пьер Орефис сделали свои мастерские открытыми для публики, каждый может наблюдать за тем, как продвигается работа, над созданием машин трудятся сорок пять человек. В зале экспонатов зрители катаются на деревянных рыбах, крабах и осьминогах, впоследствии они займут свое место в другом огромном сооружении — морской карусели, ее открытие готовится в 2009-м. Сейчас же по острову бродит первая готовая машина — слон. Размером он в несколько раз больше настоящего (12 метров высотой), на него забирается группа человек сорок, и он, издавая рев, отправляется из «стойла» на прогулку по острову. Чтоб никого не задавить, слон пускает из хобота фонтан. Кто не отреагировал на рев, призывающий посторониться, — вынужден будет бежать, как демонстрант от водомета. Слон перебирает своими деревянным ногами (внутри, понятно, все металлическое) как настоящий, идет к набережной, делает круг и возвращается домой. Так он совершает пять прогулок в день.

Как говорит один из авторов проекта, Пьер Орефис, — идея заключалась в том, чтоб соединить животное и машину, театр и улицу, «воображаемые миры» Жюля Верна, механику Леонардо да Винчи и индустриальную историю Нанта. А в практическом плане — чтоб это был не обычный парк аттракционов, где дети развлекаются, а взрослые за ними присматривают со стороны, а чтоб на равных. «Машины острова» — и движущиеся скульптуры, памятники судостроительной истории города (сочетание дерева и механизма), и «парк культуры и отдыха», сделанный не в резервации, за забором, а рассредоточенный по острову. Впрочем, культура как таковая — выставки, концерты, спектакли — сосредоточена в другом месте, называемым Lieu Unique. Название возникло из идеи сохранить инициалы LU — все, наверное, знают печенья и кексы этой марки, продающиеся повсюду в мире. В 1846 году в Нант приехал молодой человек по имени Lefevre (Лефевр), и чтоб заработать на жизнь, стал печь печенья. Печенья так понравились нантцам, что он быстро разбогател и открыл завод — спрос на его печенья вышел за пределы города, а потом и Франции. Женился господин Лефевр на девице по фамилии Utile (Утиль), так что его завод стал называться LU, эти инициалы красуются на башне, венчающей здание в стиле арт-деко. Теперь на сорока тысячах метрах бывшей фабрики печений, самых распространенных в мире (снаружи и не подумаешь, что внутри могла быть фабрика) — галереи, бутики, концертные залы и даже баня. А марку в 2007 году поглотил гигант Данон, поскольку большая рыба рано или поздно угодит в пасть кита, и печенья выпускаются уже не в Нанте.

LU остался номинальным символом Нанта, чья история сегодня расположилась на семи этажах великолепного музея, бывшего дворца королевы Анны Бретонской, а «Машины острова», скорее всего, станут его новой эмблемой. Сохраняясь, как музей, Франция никогда не забывает изобретать будущее. Как сказала мне русская подруга, обитающая между Парижем и Москвой: приезжаешь в Россию — все говорят о близости апокалипсиса, и он действительно чувствуется, оказываешься во Франции — и нет никакого апокалипсиса.

Мы можем потерять фрески Спасо-Преображенского собора Мирожского монастыря.

Мы можем потерять фрески Спасо-Преображенского собора Мирожского монастыря – Лев Шлосберг Псковская Лента Новостей Мы можем потерять фрески Спасо-Преображенского собора Мирожского монастыря – Лев Шлосберг. Сейчас есть шанс уберечь от этого Спасо-Преображенский собор Мирожского монастыря, потому что совершенно очевидно, что утилитарные нужды церкви не могут быть выше ценности памятников истории и культуры, которые достались всей стране. Остается надежда, что будет найден разумный компромисс исходя Псковский губернатор поддержал передачу памятников Мирожского монастыря в федеральную собственность.

Церковь Воскресения(Москва).

Построена на средства прихожан в 1909—13 по проекту архитектора П.А. Толстых. Имеет нетрадиционную для русских храмов ориентацию, связанную, по преданию, с желанием председателя строительного комитета протоиерея И. Кедрова обратить апсиду на юг, в сторону земной родины Христа. Сооружение — одна из интереснейших культовых построек Москвы эпохи модерна, в архитектуре которой формы неорусского стиля получили ярко индивидуальную интерпретацию. В основе композиции церкви, поднятой на подклете, лежит конструктивная схема четырёхстолпного крестово-купольного храма. Её центральную часть венчает стройный шатровый восьмерик, по диагонали которого поставлены 4 малые главки. Широкие рукава планового креста храма завершены крупными фестончатыми закомарами, а пониженные угловые ячейки — главками на цилиндрических барабанах. Девятиглавое завершение здания подчёркивает выразительную…

Ольга Куриленко — следующая Милла Йовович?

Ольга Куриленко — следующая Милла Йовович? Клео Ольга Куриленко — следующая Милла Йовович? Украинская актриса Ольга Куриленко продолжает активно покорять Голливуд. У исполнительницы роли девушки Джеймса Бонда уже сложился собственный имидж, а некоторые издания сравнивают ее с Миллой Йовович. На днях появились новые фото Ольги со съемок исторического триллера «Центурион».